К середине XIX века Новгород, несмотря на статус древнего города и близость к столице, оставался во многом патриархальной провинцией. Однако именно здесь, в тени Софийского собора, развивалась уникальная просветительская среда: от классической гимназии с благородным пансионом и «фокусниками»-учителями до аракчеевского кадетского корпуса и одной из древнейших духовных семинарий.
Культура. Просвещение
Сеть просветительных учреждений Новгорода первой половины XIX века была представлена немногочисленными учебными заведениями, которых к 1825 году насчитывалось лишь три, а к 1849 году — семь. До 1808 года в городе существовало основанное еще в 1786 году четырехклассное народное училище.
По данным академика В. М. Севергина, который во время своего путешествия выполнил задание попечителя училищ Петербургского округа по обзору подобных учебных заведений в Новгородской и Псковской губерниях летом 1803 года, в народном училище обучалось 85 учеников, причем из них иждивением тайного советника Василия Николаевича Зиновьева воспитывалось до 15 дворянских детей из Крестецкого и Валдайского уездов и трое детей-сирот за счет благотворительной деятельности Приказа общественного призрения.
В 1805 году количество учащихся в училище возросло в два раза и достигло 179 человек, которых обучали шесть учителей. Среди учащихся были дети «дворянские, офицерские, военно и приказнослужительские, купеческие, мещанские и крестьянские обоего пола»-1. Академик Н. Я. Озерецковский отмечал, что наличие народного училища для города полезнее всех других заведений. Училище являлось единственным просветительным учреждением в городе, которое могло бы удовлетворить духовные потребности населения.
9 июня 1808 года состоялось открытие новгородской губернской классической гимназии. Первые два класса народного училища были преобразованы в уездное училище, а ученики третьего составляли подготовительный класс и поступали из него в гимназию. Начальная школа была представлена приходским училищем, открытым в 1810 году.
И гимназия, и новгородское уездное училище существовали в основном на пожертвования новгородского дворянства, приходское училище — на казенные средства. Плата за обучение в гимназии составляла 12 рублей в год, в уездном училище — 8 рублей, в приходском училище — 4 рубля.
Количество воспитанников в каждом из учебных заведений не было постоянным. По данным за 1809–1828 годы, в гимназии обучалось от 6 до 30 человек, в уездном училище — от 51 до 99 человек, в приходском — от 34 до 71 человека. Число учащихся также колебалось и в течение года: к концу июля уменьшалось, а с конца августа увеличивалось.
Приобщение жителей города и уезда к образованию шло медленно. Так, например, в 1825 году на каждую сотню жителей Новгорода приходилось около двух учащихся. Причин такого положения дел было несколько:
— недоверие местных жителей к гимназиям и училищам: многие дворяне предпочитали домашнее обучение;
— родители учеников из разночинцев ограничивали обучение детей только чтением, письмом и четырьмя правилами арифметики, забирали их из училищ когда вздумается, даже не предупреждая об этом начальство, а разночинских детей в училищах было большинство;
— до 1838 года — неудобное положение учебных заведений, отдаленность их от центра города (гимназия и оба училища первоначально помещались в двухэтажном частном каменном доме на углу Дворцовой и Губернской улиц, в жалкой развалине, постоянно затапливаемой разливами Волхова);
— неимение пансиона при учебных заведениях;
— плачевное состояние гимназии.
«При скудных средствах, плохом помещении, неприменимости программ курса, недостатке в опытных наставниках и равнодушии общества в первые двадцать лет своего существования Новгородская гимназия терпела много, часто оставалась без учеников и находилась в безвыходном положении»-2.
И все же несмотря на все трудности и препоны открывались новые учебные заведения и улучшались, хотя и относительно, условия обучения. Так, после длительной волокиты, в 1838 году было построено новое здание под училище и гимназию.
К середине XIX века из десяти уездных училищ — новгородское по своему устройству и количеству учеников вошло в тройку лучших наряду с боровичским и старорусским. Это объяснялось тем, что училище имело хорошее руководство, сам город был одним из многолюдных и богатых городов уезда. К тому же имелись приходские классы, устроенные для элементарного обучения чтению, письму, арифметике и Священного Писания.
На новгородское уездное училище с 1808 по 1812 год было отпущено 1410 руб. асс. Большинство учившихся принадлежало к сословию мещан. Училище постоянно испытывало трудности в подборе учителей.
Первое место в ряду предметов занимали здесь изучение катехизиса и Евангелия, чтения из Священного Писания. Преподавались российская грамматика, чистописание и правописание, правила слога по книге, краткая всеобщая география, краткая всеобщая история, краткая российская история, арифметика, начальные правила геометрии, начала физики, рисование. Те учащиеся, которые готовились в гимназию, изучали латинский и немецкий языки.
В одном из своих писем от 6 января 1859 года известный фольклорист и этнограф П. И. Якушкин писал: «Был в Новгородском уездном училище. Когда шел туда, никак не думал найти там то, что нашел»-3. Он с удовлетворением отмечал отсутствие всякой муштры и зубрежки, что отражалось на знаниях воспитанников, на умении отвечать «не слово в слово, а толково», на отношении к учителям.
Якушкин был приятно удивлен, когда взял в руки тетрадку с ученическим сочинением не на обыкновенные темы о высоких предметах типа «учение полезно, а добродетель приятна...», а об обыденных для самих детей событиях из повседневной жизни. Причем рассказы были изложены языком довольно правильным и замечательно ясным, а «про правописание не могу ничего сказать кроме того, что я прочитал целое сочинение и нашел одну ошибку, да и ту надо приписать описке...»-4.
Также П. И. Якушкин отмечал еще одну положительную черту этого прекрасного, по его словам, училища: в отличие от многих других учебных заведений ученики не носили мундиров, и стрижка по форме была для них необязательна, что указывало на существование здесь более демократичных порядков.
В 1835 году новгородская гимназия получила еще одно преимущество для своего развития и становления — при ней был открыт благородный пансион.
Уже в 1844 году число учащихся гимназии резко выросло, достигнув 100 человек, которых обучали 10 преподавателей. В гимназическую программу входили чтения из Священного Писания, греческий, латинский, немецкий, французский языки, курс географии и истории, общая и частная статистика Российского государства, законоведение, курс чистой математики и из прикладной — статика и начала механики, курс опытной физики, рисование, а с 1811 года уроки танцев и музыки. При гимназии находилась маленькая библиотека с несколькими десятками книг.
Учителя, работавшие в гимназии, различались по личным качествам, по своему профессиональному уровню, по отношению к своим обязанностям. В качестве примера могут служить характеристики преподавателей в воспоминаниях чиновника провиантской новгородской комиссии И. Ф. Радзиковского (он поступил в гимназию в 1838 году).
Учитель греческого языка Гильдеман «отличался искусством таким образом переводить с греческого языка на русский, что в его переводах не было ни смыслу, ни связи»-5, учитель словесности Николай Иванович Коншин был заика. «Учитель французского языка Павел Евгеньевич Доригатто при добром расположении духа показывал ученикам на картах фокусы и играл с ними в мамки; при нерасположении же духа, который иногда вселялся в него Бахусом, любил пощипывать пансионеров ногтями. Временами он задавал ученикам учить французские стихи наизусть и спрашивал таковые, сидя в классе на кафедре. Пользуясь последним обстоятельством, ученики писали заданные Павлом Евгеньевичем стихи карандашом на боковой стороне кафедры и по ней всегда читали безошибочно и тем удостоверили Доригатто в своем отчетливом знании стихов, учить которые наизусть они находили не только сущим вздором, но отниманием драгоценного времени от занятий более полезными науками»-6.
Учитель географии Константин Иванович Полизо поощрял вранье как способ заполнения пробелов в знаниях, давая воспитанникам перед началом экзамена следующие наставления: «Присутствующие на экзамене лица ровно ничего не знают из географии, и потому можете врать сколько влезет»-7.
Учитель латинского языка в младших классах и гувернер барон Иван Иванович Мену «чего только не творил и не выделывал! Которому-то классу производился публичный экзамен из Закона Божия. Ученик не мог ответить ни на один вопрос. «Ну, скажи, — спросил его протоиерей Захарий, — кто спасся во время потопа?» Ученик даже над этим немудреным вопросом задумался, но в этот критический момент очутился, неведомыми судьбами, барон Мену за доскою. Нимало не мешкая, Мену вытаскивает свою заветную булавку из угла вицмундирного лацкана и вонзает ее конец из-за доски в самую мягкую часть тела ставшего в тупик ученика. Последний чуть не подпрыгивает от боли и вскрикивает во всеуслышание: „Ой!" „Ну, так не робей, Ной!" — подхватывает на лету выражающее боль междометие протоиерей Захарий и превращает его в имя собственное; по экзаменационному залу прокатился взрыв хохота присутствующих лиц»-8.
И. Ф. Радзиковский дает яркое описание и представителям администрации гимназии, возглавлявшим ее в разные годы.
Михаил Миронович Баранов — директор, поровший учеников не на жизнь, а на смерть; для такой операции он держал двоих сторожей — Михаила и Варфоломея.
Бывало, как заорет Баранов на все здание гимназии: «Михайло! Варфоломей! Моченых!» — так все ученики затрясутся. По этому зову сторожа моментально, как из земли, вырастали, держа каждый в своей правой руке пук длинных лоз, только что вынутых из чана с водою.
Потом был директором Федор Иванович Эрдман. Он открыл для желающих пансионеров и вольноприходящих учеников бесплатные вечерние классы персидского и арабского языков. Обратил внимание на продовольствие пансиона и сам осматривал провизию. Заменял, если это было необходимо, учителей, так как он был специалистом по истории и латинскому языку. Это был человек громадной эрудиции, он знал немецкий, русский, французский, персидский, арабский языки и свободно говорил на них. На двух последних языках он сделал в гимназическую библиотеку вклад двух объемистых печатных томов своего сочинения о каком-то предмете.
Эрдман делал изучение латинского языка живым и доступным для учащихся. Полтора часа проходили незаметно. Директор никогда и никому не давал учеников в обиду и вину старался умалить. Запрещал телесные наказания розгами.
По службе Эрдман был неутомим: ежедневно в восьмом часу утра можно было застать его в кабинете, сидящим за своим письменным столом, в вицмундирной паре, с выбритою бородою, с чашкой кофе на столе и со стальным пером в руках.
И. Ф. Радзиковский делился своими впечатлениями о жизни в благородном пансионе, куда его поместили родители.
Число пансионеров редко когда доходило до 50 человек, 20 человек — почти половина — воспитывалась за счет помещиков Новгородской губернии. Но помещики были весьма неаккуратны во взносах платежа за своих же детей и уже в 1848 году за ними числилось около 30 тыс. рублей недоимки. «Так что неудивительно, что кормили всякою всячиною и держали почти впроголодь воспитанников пансиона, крошинками со стола которых еще питались инспектор и эконом, повар, хлебопек, все сторожа и даже, кажется, прачки»-9.
«Питание во все годы моего пребывания в означенном пансионе было крайне плохое, — вспоминает И. Ф. Радзиковский, — потому что вместо чая по утрам и вечерам давался пансионерам сбитень домашнего, вполне экономического приготовления, так как почти всегда отзывался на вкус более водою, чем патокою, а к сбитню пансионеры снабжались двухкопеечными булками из пшеничной муки, кажется, третьего сорта, да и весьма нередко — черствыми, за обедом же пансионеров кормили супом или щами с весьма плохим наваром, а вываренную в этой жидкости говядину подавали, разрезанную на лепестки, вторым блюдом, большею частию под картофельным соусом, в третьем блюде менялись: гречневая и манная на воде каша с миниатюрным к ней цилиндриком чухонского, нередко горького или вонючего масла, котлеты из гречневой каши, картофель в мундире, размазня из гречневых круп; по праздникам же — треугольные лепешки с черникою, те же кушанья были и за ужином, кроме горячего. По стакану чаю с одним кусочком сахару и булкою из пшеничной муки первого сорта давались пансионерам только в самые высокоторжественные дни.
Говоря о кормлении воспитанников пансиона, я должен упомянуть, что, например, картофель в супе частенько бывал наполовину не очищенным от кожи, но однажды пансионеры были угощены ломтями черного хлеба с раскромсанным в них мышонком»-10.
Еще в 1740 году была открыта Новгородская духовная семинария. Учились в семинарии исключительно дети духовенства Новгородской епархии. Они поступали в низшие классы семинарии в возрасте 9–12 лет и проходили курс 10 лет. В низших классах обучались по 1 году: 1-й и 2-й — подготовительные, в 3-м — грамматика, в 4-м — синтаксима; в 5-м — поэзия, в 6-м — риторика. И по 2 года в двух высших классах: в 7-м — философия и в 8-м — богословие.
В семинарии имелась библиотека, состоящая примерно из 9 тыс. томов — «богатая, потому что одна из древнейших, и обогащалась и собиралась великими иерархами»-11.
Хотя обучалось в семинарии до 200 и более человек, полный курс по разным причинам заканчивало незначительное число учащихся. Например, в 1803 г. — 31 человек.
Известный архимандрит Юрьева монастыря Фотий прошел полный курс Новгородской семинарии с 1803 по 1814 год. Его отец платил 6 рублей в год за обучение, что было очень дорого для бедной семьи дьячка.
Содержание, житье было очень скудным, недостаточным, воспитанникам часто приходилось бороться с голодом. Классы и кельи в зимнее время отапливались очень мало, или вообще не отапливались. Деньги от экономии шли на питание учеников.
Митрополит Филарет по пути из Москвы в Петербург и обратно останавливался в Новгороде (осенью 1832 г., весной и осенью 1833 г.). При очередной встрече с новгородским викарием он так объяснял причину этого: и монастырь вне («Антониев») бедный, худо обстроен, худо поддержан. Семинария ветхая невзрачная, тесная, сырая-12.
Кроме семинарии, в Новгороде существовали: духовная школа, открытая в 1804 году, епархиальное училище для Новгородского, Крестецкого и Валдайского уездов и два приходских училища, к которым приписывались дети духовенства Новгородской епархии с шестилетнего возраста.
По указанию Николая I в начале 1803 года был составлен проект учреждения губернских кадетских корпусов. Цель — предоставить возможность малолетним дворянам различных губерний воспитываться для военной службы.
Новгородский кадетский корпус был первым, основанным согласно утвержденному проекту и получившим прочное, самостоятельное устройство. Граф Алексей Андреевич Аракчеев в 1833 г. положил в сохранную казну 300 тыс. руб. ассигнациями, чтобы на проценты с этого капитала воспитать в Новгородском кадетском корпусе 17 кадет, уроженцев Новгородской и Тверской губерний.
Для помещения корпуса был избран штаб 4-го округа пехотных солдат, расположенный на правом берегу реки Мсты в 28 верстах от Новгорода и в 8 верстах от села Бронницы*. Здание корпуса составляло большой квадрат, одна сторона которого была занята собственно кадетскими помещениями, именно двумя трехэтажными флигелями, соединенными огромными манежами. Во флигелях размещались спальни кадет, классы, рекреационные залы, коридоры для прогулок и т.д.; к середине манежа была пристроена церковь в виде выступа. Такого хорошего и обширного манежа нельзя было найти ни в каком другом кадетском корпусе, не исключая и столичных; он мало чем уступал известному Михайловскому в Петербурге.
С одной стороны манежа, внутри корпусного квадрата, тянулся палисадник. По другую сторону разбили большой сад. Остальные три фаса корпусного квадрата занимали каменные дома, где размещались лазарет, квартиры служащих, мастерская, прачечная, помещения для приезжих и др.
Все здания, составлявшие квадрат, были соединены между собою каменными заборами, образующими нечто вроде редута, взять который без содействия артиллерии было бы делом нелегким. Середину этого редута занимал большой, массивный плац.
Штаб корпуса был утвержден на 400 кадет, но довести его до комплекта предполагалось в течение четырех лет, т. е. к концу 1837 года, принимая ежегодно по 100 кандидатов.
В корпус принимали всех без исключения: «и народ оказывался весьма разношерстный: кому надо было учиться, а кому без малого в пору и жениться. Нашлись такие, что не умели говорить по-русски, потому что привезены были из Польши, Литвы и Жмуди»-13.
Очень сложным оказалось дело комплектования «захолустного» кадетского корпуса служащим персоналом. Большинство офицеров было назначено начальством из войск, меньшинство поступало по собственному желанию. С учителями дело обстояло сложнее, т.к. требовались педагоги, способные на пустынное жительство и готовые довольствоваться иногда только диким медом. Поэтому их «набиралось с бору по сосенке, а иначе не набрали бы и половины»-14.
К 15 марта 1834 года было уже 69 кадет. В течение двух с половиной месяцев им успели придать военную выправку и подготовить к встрече гостей на открытие корпуса.
В учебную программу входили следующие предметы: математика, русский язык, история, география, биология, химия, минералогия, немецкий и французский языки, чистописание, пение и т. д. Остальное время отводилось на обучение фронту и приятным искусствам.
Система педантичной муштры, дрессировки и строевых экспериментов, существовавшая в войсках, процветала в Новгородском кадетском корпусе, и даже больше, чем где-либо в другом месте (недаром аракчеевские кадеты заслужили в Дворянском полку репутацию фронтовиков).
«Не мало шло ... времени на фронтовую часть, даже в самом начале, когда не было ни ружей, ни амуниции... 2 раза в день ходили в классы, 2 раза обучались фронту, не исключая 10-летних малышей. Муштровка состояла в скучных ... учениях и учебных приемах. Движения доводились до балетного совершенства.
Дисциплина была такой же количественно и качественно, как и в других военно-учебных заведениях того времени»-15.
Кадетское начальство поощряло занятие воспитанников «приятными искусствами». «Благосклонностью самих кадет пользовался класс рисования, хотя художников по призванию не было, и учителя были не из таких, чтобы могли заронить в ком-нибудь любовь к искусству.
Эта благосклонность коренилась прежде всего в надежде заполучить булку для собственного употребления, а не для стирания карандаша, на что булки предназначались.
Больше охотников было до пения. За короткий срок образовался довольно сносный кадетский хор, имевший несколько неплохих солистов. К танцеванию мало кто имел склонность, но обязаны были учиться все — и медвежата, и козлята»-16.
В первый год существования корпуса обнаружилось, что местность имеет множество неудобств. Единственной торговой точкой была мелочная лавка с предметами крестьянского и солдатского быта, и за предметами первой необходимости приходилось выезжать в Новгород. По этой причине многие служащие в первые годы существования корпуса часто уходили отсюда, оставались только по нужде или по привычке.
Но неудобство окупалось пользой, так как уединенность и замкнутость положительно влияли на отношения служащих между собою и кадетами. Разногласий и ссор между служащими не возникало, хотя они не составляли одного тесного, сплоченного кружка или семьи. Все знали друг друга «как собственный карман», кроме того, у всех уровень образования и мировоззрения был одинаков. «Вопросов для споров и разговоров не зарождалось еще потому, что существовали одни аксиомы».
«Все русское общество в этом отношении было урегулировано и приведено к единому знаменателю: одни успели уже воспитаться, а другие дрессировались на один и тот же лад. Всего правительственной системой были указаны дорожки не только для поступков или суждений, но и для умственных посягательств и вожделений. Всякий успел усвоить „не только за долг, но и за совесть“, что вот хорошо, а вот худо; всякий был гражданином и патриотом по казенному шаблону. Таково было громадное большинство русского общества, особенно по тем его горизонтальным слоям, откуда рекрутировался служебный персонал учреждений вроде кадетского корпуса. Личные интересы русского человека, умственные и нравственные, а тем паче усвоенные им понятия об интересах общественных, не говоря уже о государственных, были элементарны, просты и несложны, а разноречия в этих сферах неглубоки. При таком бедном содержании жизненных задач ощущение пустоты в жизни было неизбежно, и пустота эта взывала о наполнении каким-нибудь содержанием. Тогда являлся карточный стол спасителем, вместе с ним развивалось увеселительное направление, проживание жизни»-17.
Несмотря на исключительные условия существования Новгородского корпуса, где должны были найти распространение карты и вино, такого не случалось. Карты были, но не азартные, а полезные от скуки и сплетен, а расположенность к вину учитывалась, вероятно, при выборе служащих. Лекарством против скуки являлась брачная жизнь. Более добросовестные учителя свободное время заполняли самообразованием по своему предмету.
По мере того, как корпус приходил в нормальное состояние, формировалась и корпусная библиотека. Основанием ей служила библиотека Аракчеева в селе Грузине, из которой было передано в корпус несколько тысяч томов, значительной частью бесполезных даже для учителей и офицеров. Пополнялась библиотека медленно и бедно. Объем библиотеки уменьшился еще от применения корпусным начальством цензурных требований времени. «Мыслебоязнь была царствующей болезнью официальных кружков и слоев и действовала сверху вниз в виде пресса. Хотя давление доходило до нижних слоев в ослабленном виде, но зато цензурная ревность усиливалась страхом ответственности, который многих исполнителей делал совершенно слепыми»-18.
Заядлых любителей чтения было мало. Книги кадеты доставали у учителей. Чтение было самое разнообразное, противоположное и по духу, и по содержанию. Особенно ценились исторические книги. Привлекали кадет и романы, хотя за их чтение можно было получить наказание.
«Страстишка к чтению... порождала страстишку к писанию»-19. Было среди кадет немало охотников до изящной словесности, которые отличались от остальных умением писать ученические сочинения на заданные или выбранные ими самими темы. Старшеклассниками издавался рукописный журнал.
В свободное время кадет отпускали на прогулки в небольшой сад. Там были поставлены качели, столб для гигантских шагов. Самые обыденные развлечения — игры на плацу. Играли в городки, лапту, пятнашки, пузырный мяч. Летом в праздничные дни для воспитанников устраивались походы по берегу реки Мсты, зимой давались танцевальные вечера, иногда даже костюмированные.
Подготовка и проведение вечеров увлекали всех. Еще больший интерес проявлялся к постановке спектаклей. Играли большей частью кадеты, но и наставники не оставались в стороне. Репертуар составлялся из переделанных до неузнаваемости известных пьес и написанных самими организаторами «комедиек», водевилей из романов, повестей и рассказов. Кроме того, на сцене ставилось все, что приходило в голову заправилам: дивертисменты, романсы, песни во всех лицах, воинственная или патриотическая декламация и тому подобное.
Но, несмотря на обилие развлечений, самыми долгожданными и радостными событиями были каникулы и отпуска домой на Пасху и Рождество.
За внешней якобы веселостью жизни в корпусе скрывались тяжелые условия содержания кадет. «Стол у нас был не роскошный, временами просто плохой. По утрам давали натощак сырые овощи. Вместо обычного чая, к которому многие привыкли с детства, надо было глотать сбитень или хлебать габер — суп-овсянку, который вторгался в кадетскую кухню ради дешевизны и три раза в неделю заменял сбитень. Недостатки корпусной кухни возмещались посторонними ресурсами в виде продажи по праздникам женатыми служителями выпечки собственного изготовления»-20.
Еще хуже обстояло дело с одеждой: после 5-6-летнего корпусного существования внешний вид кадет оставлял желать лучшего. Основными причинами такого положения дел были недостаток средств и неумение правильно вести хозяйство.
Во всех учебных заведениях Новгорода учились в основном лица мужского пола. Женщины получали домашнее образование, если была в этом необходимость и возможность. Так, в 1805 г. из 486 учеников училищ губернии насчитывалось всего 3 девочки-21.
Быт и нравы жителей города
Много интересных сведений можно почерпнуть из воспоминаний, дневников, писем о быте и нравах новгородцев, об их обычаях, обрядах, традициях, существовавших в начале XIX века.
Детальные описания, яркие колоритные черты, которые подметили авторы при непосредственном наблюдении отдельных явлений, все это составляет уникальные картины прошлого. Вызывает интерес мнение путешественников о том, что жизнь новгородцев была как бы обрамлена праздничной канвой. Любимым занятием новгородского купечества и мещанства после самовара и денежных счетов являлись так называемые «праздницкие» — ночные гулянья в дни больших церковных праздников.
Подробные словесные иллюстрации «праздницких» встречаются в корреспонденциях И. К. Куприянова в «Москвитянин» и в путевых письмах А. З. Висковатова.
Гулянья происходили в приходах церквей, где отмечался храмовый праздник, и в зависимости от его важности, по народному мнению, продолжались вечера два, иногда три подряд. «Для этого случая домохозяева варят мед и пиво, пекут пироги, вытаскивают из заветных дедовских сундуков свои лучшие наряды либо шьют новые на свои трудовые денежки: всякий хочет блеснуть пред соседом и не желает ударить лицом в грязь. Отстояв утреннюю и обедню и отслужив на дому молебен, хозяева садятся за обеденный стол, к которому заблаговременно приглашаются родные и почетные родственники, если эти другого прихода. После сытной трапезы хозяева и гости отправляются почивать, что продолжается добрые два часа. Потом беседа с угощением разного рода напитками, преимущественно домашнего приготовления. Как скоро завечереет, собираются в приход знакомые и незнакомые в лучших своих нарядах и чинно разгуливают по улицам»-22, где вскоре и начинают происходить основные события.
Когда в городе начинали появляться огни, на окнах некоторых домов зажигались свечи, а во дворах ставились горящие плошки, что означало — здесь ждут прихода участников праздницкой.
Женщины и девушки (изредка мужчины) составляли хороводы и начинали водить их на улице перед двумя-тремя богатыми домами, хозяева которых заблаговременно приглашали для этой цели исполнительниц песен своего околотка. Затем за хороводами следовала игра в горелки, которой и завершалась праздницкая.
Кроме приятного времяпровождения, гулянья давали новгородцам прекрасную возможность пообщаться друг с другом, завести знакомство.
Ближайшее к празднику воскресенье также посвящалось увеселениям, и это называлось «отданием праздника».
К середине XIX столетия праздницкая, утратив свое значение, исчезла с главных улиц и справлялась только по закоулкам и пригородным слободам.
Одной из достопримечательностей жизни новгородцев И. К. Куприянов назвал крестные ходы — явления в летнее время года довольно частые. Обычно крестные ходы совершались в Хутынский или Антониев монастырь в день празднования новгородских угодников, а также в церковь святого Ильи Сухого на Торговую сторону за ясной, сухой погодой.
В день праздника к Софийскому собору начинали стекаться толпы народа. В восемь часов утра из собора выходило духовенство в полном церковном облачении с крестами и хоругвями, и торжественное шествие начиналось. «Наш благочестивый народ очень любит эти процессии и потому, невзирая на неблагоприятную иногда погоду, стекается на них во множестве»-23.
Осенью в ямских слободах и загородных селениях затевались посидки, или посиделки.
Зимой Новгород приводили в веселое движение святки. Зажиточные люди устраивали балы, из дома в дом ходили «окрутники», или ряженые.
Крещение завершало святки и увеселения. В крещенские праздники традиционным был обряд водоосвящения на Волхове. Очень интересно описал его в своем дневнике П. И. Якушкин. «Едва крест был погружен в воду, вода выступала — от народа, хлынувшего к проруби, чтобы умываться и пить освященную воду. Двое молодцов раздевались, бросались в прорубь. Купальщики, окунувшись три раза, вылезали из проруби, одевались и шли потихоньку, как будто после сытного обеда; так перекупалось до 50 человек. Я слышал, как один из выкупавшихся, идя не спеша, говорил: „После купания легче делается"»-24. Обычно после мужчин, если была возможность, в проруби купались и женщины.
Несмотря на то, что Новгород находился недалеко от Петербурга, здесь в первой половине XIX века продолжали сохраняться старинные, глубоко национальные обычаи и традиции. Так, например, внимание путешественников привлекала одежда новгородцев, отличающаяся своеобразием по сравнению с общепринятыми нормами.
Еще в начале XVIII века Петр I, стремившийся к строгой регламентации русского быта, издает указ об обязательном ношении всеми костюма западноевропейского образца. Исключение составляли духовные лица и крестьянство.
В Новгороде одни лишь представители дворянства следовали европейской моде, люди же низших классов одевались, так сказать, «по-домашнему», следуя традициям русского национального костюма.
Купчихи носили парчовые, бархатные и штофные телогреи с рукавами, с гладкой спиной и сборками внизу, отделанные галуном, и короткие душегреи без рукавов. Голову с гладко подобранными волосами покрывали платком с узлом или надевали длинную фату, а в дни праздников — кораблики, унизанные жемчугом. «Кровь с молоком» новгородских девушек играла под ферезями с золотыми и серебряными пуговицами и бахромами. Старухи ходили в шешунах, мещанки и крестьянки — в сарафанах и низких круглых кокошниках. Картину дополнял слой белил и румян, походивший на штукатурку, которую наносили новгородки на свои лица.
П. И. Сумароков, во времена своего губернаторства имевший самые тесные контакты с новгородцами, отмечал: народ унаследовал от праотец упрямство и своеволие, что создавало трудности в управлении им.
В источниках даются развернутые характеристики образа жизни различных слоев населения Новгорода.
Представители купечества придерживались старых предрассудков, хотя, следуя новым веяниям, брили бороды. Они отличались необразованностью, жили скупо, неопрятно, уединенно, сторонясь «светского обращения».
Новгородские чиновники в общей своей массе «были беднейшие люди без всякого образования, без всяких надежд; вся поэтическая сторона их существования ограничивалась маленькими трактирами и настойкой»-25. Слепое повиновение начальству, канцелярский формализм, взяточничество, пьянство, зависть, бескультурье — такую характеристику дал «чернильному племени» А. И. Герцен в «Былом и думах», вспоминая о своей службе в Новгороде-26.
Общую картину быта и нравов новгородского чиновничества дополняет описание А. Ф. Петрушевским жизни семьи Перфильевых. Здесь автор, будучи воспитанником Новгородского кадетского корпуса, проводил отпуска и рождественские праздники.
Хозяин семьи служил в каком-то провиантском учреждении, где, имея маленький чин, занимал одну из низших ступенек служебной лестницы. Жили Перфильевы в деревянном домике в 3–4 маленьких окна по фасаду. Состоял домик из трех комнат, кроме передней и кухни. Окна были заставлены геранью, китайскими розами и другими комнатными растениями, а потому давали свету немного. От них сильно дуло в зимнее время, с полу тоже несло холодом, а если поднимался сильный ветер, то «вентиляция в домике достигала такого размера, что вполне удовлетворяла бы самого требовательного гигиениста новейшего времени»-27.
Комнаты были маленькие, с низкими потолками; стены выкрашены дешевенькой охрой, меблировка отличалась примитивной простотой с немногими претензиями на удобство. Несмотря на бедность обстановки, в домике было уютно и очень чисто.
Члены семьи чиновника не знали никаких развлечений, мало чем интересовались, основным занятием для них являлась забота о «хлебе насущном». Книг в доме не держали. Сам Перфильев образованием не отличался, дальше умения читать, писать и считать едва ли что-нибудь разумел. Младшая хозяйская дочь, по примеру родителей, большую часть дня занималась тем, что наблюдала из окна за прохожими и проезжими.
Грошовое жалованье чиновника не позволяло Перфильевым часто принимать у себя гостей. Также редко, обычно по большим праздникам, посещали они кого-либо, рассматривая это событие как священную обязанность.
Несколько оживлялась жизнь семьи с приходом ряженых на Рождественских праздниках, когда имелась возможность за минимальное угощение получить максимум удовольствия от песен, танцев, шуток, острот заглянувших на огонек.
«Такова была праздничная жизнь нашего маленького дома; будничная, значит, шла еще однообразнее, но хозяева мои вовсе не скучали, и если мечтали о лучшем, то скорее в смысле количественном, чем в качественном»-28.
Такое же уныние царило и в жизни «людей просвещенного света». Для новгородского общества можно применить общую характеристику, которую дал граф Строганов в 1801 году представителям высшего сословия: «Дворянство составилось у нас из множества людей, сделавшихся дворянами только службою, не получивших никакого воспитания. Это сословие самое невежественное, самое ничтожное и наиболее тупое. Большая часть дворянства, состоящего на службе, ищет в исполнении распоряжений правительства свои личные выгоды и очень часто служит плутам»-29.
Подтверждением тому является яркий, образный, не лишенный юмора рассказ В. П. Трубникова о приезде в Новгород зимой 1814 года императора Александра I.
«Принесли с почты повестку губернского предводителя дворянства быть в губернском городе — представиться благородному дворянству самому государю императору.
Призвал моего камердинера Петра и велел приготовить губернский мундир, но как не надеялся, что будет в исправности, то велел ему показать мне. Темно-зеленое сукно очень съедено молью, воротник, некогда голубой, показался мне бирюзовым с зеленью, а желтоватая опушка как будто замарана. Это еще ничего, но прибор к этому очень в жалком виде, а именно: шпага совсем порыжела, штаны белые казимировые трудно сделать совсем белыми, а заштопать кой-где необходимо; белые чулки уже заштопаны, а башмаки можно из рыжих наваксить черными, лишь бы влезли на ноги, привыкшие к туфлям да валенкам.
Две медные медали прикреплены на стареньких владимирских ленточках. Но вот беда! Треуголка, или, так сказать, шляпа очень затвердела от старости и на голову не войдет, но и то сказать, ее ведь придется нести только в руках; а о перчатках нечего и думать — их почти никто не носит в параде»-30.
По приезде в Новгород Трубников принимает участие в составлении плана встречи высокого гостя: губернатор должен был подать рапорт о своем благосостоянии, купечество — поднести хлеб-соль, предводитель готовился представить благородное дворянство и «с жаром» сказать поздравительную речь.
Предводитель дворянства «тут же заметил, что не удивительно будет, ежели получит за это и крест на шею. Тут стало завидно уездному, равно как и всем нам, но как я, — пишет Трубников, — кроме двух медных медалей, ничего не имел, то и сообразил, что рано мне заниматься честолюбием. Ну, предводителю туда и дорога, он же нам дает обеды — тратится, а мы в деревнях себе копим копейку про черный день»-31.
Подготовка к столь важному событию, как приезд в Новгород императора, шла за картами и наливками — обычными занятиями местного дворянства в свободное от службы время.
Однако взаимные посещения, знакомства и даже многообразие городских праздников не могли доставить полного удовлетворения представителям высшего общества.
«...Ни театральных представлений, ни концертов, где бы жители, подобно столичным обывателям, могли рассеивать свои мысли и деньги»-32, в городе не имелось. Жизнь в Новгороде можно было сравнить с прудом, заросшим осокой.
Картину всеобщего уныния, скуки и единообразия лишь отчасти оживляло общество офицеров квартировавшего здесь конно-егерского полка. Летом, в воскресные дни, на музыку в исполнении полкового оркестра, которая гремела в саду, приходили жители города, чтобы «размыкивать свое недельное житейское горе»-33.
Изредка от «скуки праздного бездействия» публику занимали своими представлениями кочующие из одной столицы в другую иноземные артисты. «Тогда жители новгородские всякого состояния собираются посмотреть на льва, с которым до того времени почти все из них были знакомы только на вывесках... взглянуть на страуса, которого перья столь к лицу миловидным красавицам, полюбоваться на переимчивых обезьян и послушать говорящих попугаев или удивляться проворству и искусству балансеров»-34.
С окончанием строительства в 1852 году здания Дворянского Благородного собрания — самого лучшего в городе как по наружному виду, так и по внутренней отделке, и удобству, и убранству помещений — открылись новые возможности для оживления новгородского общества.
«Теперь-то есть где повеселиться и потанцевать на просторе нашему обществу, в чем прежде чувствовался у нас крайний недостаток», — писал в «Москвитянин» Куприянов-35.
В первой половине XIX века неизбежно происходили изменения в быту, в укладе городской жизни, которые были следствием преодоления сословной замкнутости не только новгородского, но и всего российского общества, результатом постепенного смешения различных сословных групп. Вместе с тем очень медленно изживались старые традиции и привычки горожан, которые уходили корнями в далекое прошлое Новгорода.
Литература
1. Озерецковский Н. Я. Путешествия по озерам Ладожскому, Онежскому и вокруг Ильменя. СПб., 1882. С. 413.
2. Отто Н. К. История Новгородской дирекции до 1828 года. СПб., 1865. С. 23.
3. Якушкин П. И. Письма из Новгородской и Псковской губерний. СПб., 1860. С. 97.
4. Там же.
5. Радзиковский И. Ф. Из моих воспоминаний // Русская старина. 1895. Т. 83. № 5. С. 155.
6. Там же. С. 157.
7. Там же.
8. Там же. С. 159.
9. Там же. С. 155.
10. Там же. С. 156.
11. Никодим. О Филарете, митрополите Московском, моя память // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1877. Кн. 2. С. 29.
12. Там же.
13. Петрушевский А. Ф. Из моих воспоминаний. В кадетском корпусе // Русская старина. 1907. Т. 129. № 1. С. 150.
14. Там же.
15. Там же. Т. 130. № 5. С. 341–342.
16. Там же. С. 332.
17. Там же. Т. 129. С. 136.
18. Там же. Т. 130. С. 167.
19. Там же.
20. Там же. С. 168.
21. Озерецковский Н. Я. Указ. соч. С. 420.
22. Куприянов. Письма из Новгорода к Погодину // Москвитянин. 1853. № 11. С. 66–67.
23. Там же. С. 68.
24. Якушкин П. И. Указ. соч. С. 97.
25. Новгородские письма (К. Я. В-ву) // Отечественные записки. 1826. Ч. 28. № 80. С. 347.
26. Герцен А. И. Былое и думы. М., 1972. С. 393.
27. Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 133. № 3. 1908. С. 512–513.
28. Там же. С. 514.
29. Трубников В. П. Император Александр I в Новгороде в 1814 г. // Исторический вестник. 1902. Т. 88. № 5. С. 593–594.
30. Там же.
31. Там же.
32. Новгородские письма (К. Я. В-ву). С. 342.
33. Там же. С. 342–343.
34. Там же. С. 343.
35. Куприянов. Указ. соч. С. 31.
Автор: И.Карасева, г.Великий Новгород
Источник: https://vn-eparhia.ru/images/www/zhurnal-sofiya/2002/Sofia_2002_3.pdf
