С Прощеным воскресеньем мы вступаем в поприще Великого поста, становясь «аскетами». Но значит ли это, что мы должны уподобиться отшельникам, бегущим от мира и презирающим собственную плоть?
Время неумолимо и быстротечно. Промелькнули святочные дни. Крещенские морозы были недолги. Февральские вьюги и праздник Сретения Господня, завершающий собой цикл рождественских торжеств и воспоминаний, обозначили вдруг всегда неожиданный поворот к весне. Череда подготовительных недель — с их масленичным весельем, но и первыми великопостными песнопениями, заставляющими в смущении умолкнуть и склонить главу — замкнулась Прощёным воскресеньем. Испросив друг у друга прощения, христиане превращаются в «аскетов».
В обыденном сознании «аскет» — странный и героический отшельник, человек, предающийся умерщвлению плоти, изможденный постами и бдениями и стремящийся внешним обликом своим ещё при жизни уподобиться египетской мумии, — явный анахронизм, словно бы сошедший со страниц известного романа Гюстава Флобера «Искушение святого Антония». Такому человеку можно сочувствовать и им можно восхищаться, но ему решительно нельзя найти места в так называемой «современной жизни». Подобное суждение, столь естественное для большинства, — плод исторического беспамятства, конечно.
Вспомним для начала о том, что греческое слово ἄσκησις (аскеза) переводится как «подготовка», «упражнения», а производное от него ἀσκητής (аскет) есть не что иное как спортивная метафора. В Античной Греции аскетами называли атлетов, готовящихся к Олимпийским состязаниям и потому подвергающих себя определённым ограничениям. Метафорически же — на языке древних философов — аскет есть упражняющийся в добродетели, особенно — в обуздании неразумных порывов своей воли. Новый Завет и памятники раннехристианской письменности продолжили традицию использования античных спортивных образов и уподоблений.
«Не знаете ли, — пишет апостол Павел христианам греческого Коринфа, — что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. Все подвижники воздерживаются от всего: те [т. е. атлеты] для получения венца тленного, а мы — нетленного. И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух…» (1 Кор. 9. 24—26).
Нам ясно теперь, что смысл аскезы — как физической, так и духовной — состоит в разумном отказе от второстепенного ради достижения главного, в преодолении физических и нравственных препятствий. Награда атлету — венок лавровый, награда христианину — венец спасения, и потому христианский пост-аскеза направлен не на «умерщвление», но на восстановление внутренней свободы и изначальной цельности духовно-телесной сущности человека. И подвиги аскетические — это не цель, а средство, средство для борьбы за «венец нетленный», свершающейся на «ристалище» всей нашей жизни. Поэтому «аскетом» может быть назван каждый разумный христианин — монашествующий и женатый, клирик и мирянин. Конкретная же форма и степень его аскезы определяется данными им обетами, жизненным призванием и советами духовного отца.
Христианский аскетизм исходит не из противопоставления плоти и духа (которое особенно сильно в буддизме и у неоплатоников), а из необходимости привести их в состояние гармонии, пример которой явил в Своей земной жизни Богочеловек Иисус Христос. Он стал первым — после Адама до его катастрофического грехопадения — совершенным человеком, Вторым Адамом, как называет Его апостол Павел. Материальная природа, человеческая плоть — не зло; напротив, она бесконечно ценна, ибо вся её полнота воспринята воплотившимся и вочеловечившимся Сыном Божиим, ставшим воистину Сыном Человеческим. Тем самым Он сообщил человеческой природе потенциальную возможность — возможность для каждого человека! — бесконечного совершенствования. Этот процесс богоуподобления именуется по-гречески θέωσις, «обожение».
Поэтому тело для христианина — не просто материальная и смертная оболочка, но — храм живущего в нём Святого Духа, и это его новое и удивительное состояние «куплено дорогою ценою», — ценою неимоверных поношений, страданий и крестной смерти Сына Божия (1 Кор. 6: 19—20). Отсюда и осознание невозможности предать этот «храм» во власть неразумных и постыдных низших стихий, страх осквернить его.
Напротив, «модный» сейчас у заблудившихся в индийских джунглях псевдодуховных соблазнов наших современников (кощунственно желающих оспорить дело князя Владимира и смыть с себя воды святой купели!) брезгливый взгляд на тело как на «тюрьму» и «темницу духа» и проистекающий отсюда идеал нирваны («угасания», «небытия») означает для христианина страшную «прелесть бесовскую», — конечную степень плененности человека Духом Злобы. Вечно обличаемый пред лицом Правды Божией, он не может ни раскаяться, ни уничтожить себя и достичь «спасительного» для него «забвения», но может лишь осуществлять это стремление в своих обольщённых последователях.
Бесчисленные духи «самоуничтожения и небытия», — как называет их Ф. М. Достоевский, — не имея средств уничтожить себя до конца, «требуют» от Бога «себе уничтожения». «Ненасытимы во веки веков, — говорит старец Зосима, — и прощение отвергают; Бога, зовущего их, проклинают. Бога Живого без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было Бога Жизни, чтобы уничтожил Себя Бог и создание Своё. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти» («Братья Карамазовы»).
Древнехристианские отцы Церкви не считают аскетизм особой «профессией» или горделивой привилегией избранных, но полагают его сущность в том же, в чём кроется сущность христианства вообще, то есть, — по словам св. Григория Нисского, — в «подражании божескому естеству», или — в «возведении человека в древнее благополучие»[^1]. Поэтому «истинный (то есть нравственный) аскет приобретает власть над плотью не для укрепления формальных сил духа, а для лучшего содействия добру. Аскетизм, который освобождает дух от страстей постыдных лишь для того, чтобы тем крепче связать его страстями злыми… есть ложный или безнравственный аскетизм; его первообразом, по христианским понятиям, следует признать Диавола, который не ест, не пьет, не спит и пребывает в безбрачии»[^2].
Среди великопостных молитв и песнопений особенно выделяется одна, как бы суммирующая в себе главные вехи на путях духовного восхождения. Она принадлежит восточному отцу Христианской Церкви — святому Ефрему Сирину (306—373 гг.), заслужившему у современников почётное прозвище «сирийского пророка». Написанная стихами, эта молитва, известная как «Молитва преподобного Ефрема Сирина», звучит в наших храмах в ритмизированном славянском прозаическом переводе. Творится она с высокой великопостной торжественностью.
В определённые моменты богослужения священник выходит из алтаря и, стоя на амвоне, лицом к Царским вратам, громко произносит три её прошения, сопровождая каждое из них земным поклоном. Поднявшись, он совершает двенадцать поясных (малых) поклонов, каждый со словами «Боже, очисти мя грешного». По окончании их, выпрямившись, громко произносит молитву св. Ефрема полностью, все три прошения одно за другим, без перерыва, и творит ещё один земной поклон, после чего молча уходит в алтарь. Вслед за священником, подражая ему, поклоны совершают и все молящиеся в храме.
Чтение молитвы Ефрема Сирина начинается со вторника вечера Сырной седмицы (масленицы) и заканчивается в Страстную Среду. Исключительная важность молитвы зафиксирована её богослужебным статусом: не являясь особой иерейской молитвой (как молитвы евхаристические или светильничные), молитва Ефрема Сирина не может совершаться ни чтецом (анагностом), ни даже дьяконом (которому дозволяется богослужебное чтение Евангелия!), но лишь священником. «Устав подвергает великой ответственности пред Богом и судом Церкви как священника, если он без должного внимания читает молитву и небрежно совершает поклоны, так и всех православных, если они совершают поклоны с бестолковой торопливостью, не вслушиваясь в слова молитвы и не подражая священнику»[^3].
Молитва преподобного Ефрема Сирина
«Господи и Владыко живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.
Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Господи Царю, даруй ми зреть моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.» [^4]
В 1836 году один петербургский прихожанин дал переложение этой глубокой и проникновенной молитвы в александрийских стихах, отличающихся большой смысловой точностью.
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Вы уже догадались, что «таинственным прихожанином», внимающим словам великой молитвы, является Александр Сергеевич Пушкин. Нам представляется в высшей степени примечательным, что эти только что прозвучавшие строки были написаны им летом, 22 июля 1836 года, спустя почти четыре месяца по окончании Великого поста (Пасха в тот год приходилась на 29 марта). Это значит, что давно отзвучавшая в храмах молитва звучала в его сердце непрестанно.
Стихотворение «Отцы пустынники...» входит в незавершенный «Каменноостровский цикл», свидетельствующий о духовном самоуглублении поэта, видимо, предчувствовавшего, что скоро ему суждено предстать пред Судиею всяческих. Отсюда и великопостные — покаянные и прощальные — мотивы. И действительно, услышать на земле молитву Ефрема Сирина в Великом посту следующего года, «рабу Божию Александру» уже не довелось. Пасха 1837 года была поздняя, 18 апреля (по старому стилю), и Пост начинался 1 марта, а среда Сырной седмицы (масленицы), когда впервые звучит в православных церквах эта молитва, приходилась на 24 февраля. Роковой выстрел у Черной речки гулко громыхнул в морозном воздухе четырьмя неделями ранее.
По знаменательному совпадению, А. С. Пушкин умер на другой день после памяти святого Ефрема Сирина, совершаемой Православной Церковью 28 января по Юлианскому календарю. В XX и XXI столетиях оба этих события — при переводе их на новый календарный стиль — совпадают и воспоминаются нами одновременно — 10 февраля.
«Дни печальные Великого поста» продолжаются, и покаянные слова великой молитвы звучат для всех, призывая к духовному трезвению и здравомыслию, — к тому, чтобы склонить «горделивую главу» и хотя бы ненадолго задуматься, взглянув на себя, вечно куда-то спешащего, со стороны. День завтрашний никому из нас неведом и может просто не наступить. Так разумно ли искушать время?
Ю. Рубан
С.-Петербург
Примечания
[^1]: Св. Григорий Нисский. К Армониано о том, что значит имя и название «христианин» // Творения. Т. 7, с. 217.
[^2]: Соловьев В. Аскетическое начало в нравственности // Вопросы философии и психологии. Кн. 26 (1), 1895, с. 87-88.
[^3]: Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. Часть I. М., 1993, с. 555.
[^4]: Денисов Л. Жизнь и творения св. Ефрема Сирина, проповедника покаяния... М. 1897, с. 64. См. также: Ушаков Н. Покаянная молитва преподобного Ефрема Сирина и черты его жизни. М., 1905.
Источник: https://vn-eparhia.ru/images/www/zhurnal-sofiya/1997/Sofia_1997_1.pdf
