Зачем страдающие дети появляются на страницах Достоевского? От мальчика в «Бедных людях» до девочки в «Сне смешного человека» — они возникают как последний шанс для очерствевшей души. Писатель переворачивает логику милосердия: спасают не взрослые, а беспомощный ребёнок, который своей незащищённостью пробуждает в нас человека.
Тема детских страданий и незащищённости — одна из основных в творчестве Ф.М. Достоевского. Можно даже с осторожностью предположить, что она вырастает из детских впечатлений великого писателя. Христианский мир его души, который, конечно же, посещали сомнения мира светского гуманизма, всегда оставался переполненным евангельскими смыслами. Рассказ апостола Матфея о том, как Христос благословил детей: «Тогда приведены были к Нему дети, чтобы Он возложил на них руки и помолился; ученики же возбраняли им. Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19:13–14), — без сомнения, был известен писателю с детских лет. Вряд ли диакон Иоанн, преподававший Закон Божий детям в семье Достоевских, мог не обратить их внимания на эти слова Христа. И потому не случайны слова старца Зосимы в романе «Братья Карамазовы»: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома» (с. 267).
Несомненно и то, что писатель по сути своей, несмотря на все свои падения и страстные увлечения, всегда был христианином. Чрезвычайно внимательный к жизни и творчеству великого писателя В.Н. Захаров не случайно указывает на перевод Достоевским романа Бальзака «Евгения Гранде», в котором 22-летний будущий писатель старательно христианизирует главную героиню. И вряд ли это можно объяснить только лишь попыткой обойти цензуру николаевского времени. Уже в «Бедных людях» Ф.М. Достоевский рассказывает о переживаниях Макара Девушкина о том, как он не смог подать милостыню мальчику, заслушавшемуся шарманщиком. «Мальчик бедненький, посинелый от холода, может быть, и голодный… Только сердце его ожесточается; ходит он, бегает, просит. Ходят люди да некогда им. Сердца у них каменные; слова их жестокие. „Прочь! убирайся! шалишь!“ — вот что слышит он от всех, и ожесточается сердце ребёнка, и дрожит напрасно на холоде бедненький, запуганный мальчик, словно птенчик, из разбитого гнёздышка выпавший»… «Ох, Варинька, мучительно слышать Христа ради и мимо пройти и не дать ничего…».
Проблема детей, попавших в беду, присутствует почти во всех произведениях Достоевского и, поднимая её, великий писатель особенно сурово говорит об ответственности взрослых. И тема эта в творчестве Фёдора Михайловича, несомненно, обостряется в последнем периоде его жизни.
В начале 70-х выходит роман «Бесы», в котором Ставрогин, умом понимая всю мерзость своего поступка по отношению к Матрёше, сердцу своему не позволяет принести искреннее покаяние.
В 1876 году публикуется рассказ «Мальчик у Христа на ёлке», в котором подаренный миру ребёнок оказывается никому не нужен, кроме Христа.
А в 1877 году в «Дневнике писателя» появляется рассказ «Сон смешного человека», где девочка, которой главный герой не оказывает помощь, становится главным фактором его духовного воскрешения к жизни.
«И вот, когда я смотрел на небо, меня вдруг схватила за локоть эта девочка… Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: „Мамочка! Мамочка!..“ „Я сначала ей сказал, чтобы она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, всё бежала сбоку и не покидала меня. Вот тогда-то я топнул на неё и крикнул. Она прокричала лишь: „Барин, барин!..“ — но вдруг бросила меня и стремглав перебежала улицу…“.
Обращает на себя внимание близость стилистики и самой проблемы рассказа Макара Девушкина о мальчике и приведённого выше отрывка из рассказа «Сон смешного человека».
Но если ещё молодому писателю христианская проблема сострадания ребёнку понятна и не нуждается в дополнительном осмыслении, то зрелый мыслитель, столкнувшийся с секулярными гуманистическими вызовами своего времени, формулирует свои страшные вопросы с очевидной беспощадностью к идеологическим оппонентам.
Главный герой рассказа «Сон смешного человека», который в мрачной атмосфере осеннего Петербурга решает покончить жизнь самоубийством, потому что ему категорически всё-всё равно, вдруг вынужден задать себе вопрос:
«Отчего же я вдруг почувствовал, что мне не всё равно и я жалею девочку?»
«…Что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете?»
«…Застрелюсь я, и мира не будет, по крайней мере для меня. Не говоря уже о том, что, может быть, и действительно ни для кого ничего не будет после меня, и весь мир, только лишь угаснет моё сознание, угаснет тотчас как призрак, как принадлежность одного моего сознания, и упразднится, ибо, может быть, весь этот мир и все эти люди — я-то сам один и есть».
То, что и все другие люди на земле, когда-либо жившие и живущие, переживают течение времени и события, с ним связанные, примерно одинаково, ничего не меняет. Может быть, и времени-то совсем и нет, как это представляется Евгению Германовичу Водолазкину.
Второй закон термодинамики утверждает, что энтропия — мера беспорядка — в изолированной системе всегда возрастает.
Если предположить, что наша Вселенная в определённом смысле есть замкнутая система, раздувающийся шар, то рано или поздно та сила, которая приводит в движение всё, что представляется нам реально существующим: от планет до мельчайших частиц, — придёт в равновесие и перестанет быть.
(Второй закон термодинамики в 1850 году сформулировал Рудольф Клаузиус.)
Таким образом, если нет разумного источника разумной жизни, всё теряет свой смысл: творчество, нравственные ценности. Но прежде всего теряет смысл главное — то, на чём стоит и развивается человек: вера, надежда и любовь.
Сама эта проблема была осмыслена уже в конце XIX века. Её по-разному решали Фридрих Ницше, Карл Маркс или Жан-Поль Сартр.
Сартр считал необходимым упразднение традиционной этики. В этом он очень похож на Ф. Ницше. Мораль по Сартру — инструмент буржуазии для контроля над массами («Бытие и ничто»).
На все эти недоумения Христос в Евангелии даёт очень простой ответ: «Бог Авраама, Исаака и Иакова не есть Бог мёртвых, но живых…».
Словенский культуролог и социальный философ Славой Жижек писал, что утверждения Сартра о том, что с полной свободой на человека налагается и полная ответственность, очень коррелируют с мыслями, выраженными старцем Зосимой в романе «Братья Карамазовы»: «Матушка, кровинушка ты моя, воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а если б узнали — сейчас был бы рай» (с. 427). Как и все философствующие атеисты, Сартр — великий фантазёр в попытке найти основание для новой нравственности. Современный либеральный гуманизм — весь в этом. Если не либеральные эксперименты с возможностями новой глобальной этики, то уж искусственный интеллект всё просчитает и выведет новую форму мирового порядка. Но тогда придётся смириться с идеей абсолютного нравственного закона.
Но для главного героя рассказа «Сон смешного человека» бедная девочка, которой он отказал в помощи, стала фактором возвращения к нравственной нормальности: «Одним словом, эта девочка спасла меня, потому что я вопросами отдалил выстрел». Она раскрыла для него новые жизненные смыслы. Помогла на всё посмотреть совсем в другом свете.
Опыт путешествия к неведомой звезде, которую видел герой рассказа перед встречей с бедной девочкой, имеет для автора повествования непреложное значение. Это именно опыт осознаваемой реальности.
Иосиф Бродский в стихотворении «Рождественская звезда», возможно, под впечатлением от прочитанного рассказа Достоевского, написал: «Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда. Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака, на лежащего в яслях младенца издалека, из глубины вселенной, с другого её конца, звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца».
Сон для «смешного человека» — это откровение Истины, и источником его является сердце.
«Сны, кажется, стремит не рассудок, а желание, не голова, а сердце…».
«…мой сон третьего ноября…» «Но неужели не всё равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне Истину».
3 ноября по старому стилю — память пророка Софонии. Смысл его небольшой книги из трёх глав в том, что за поклонение языческим богам и нравственное нечестие на народ избранный грядёт разорение. «Ищите Господа, все покорные на земле, те, кто законы Его исполняют! Ищите праведность, ищите смирение…» (Соф. 2:3). «И тогда Я дам народам уста чистые, чтобы все они призывали имя Господа и плечом к плечу служили Ему…» (Соф. 3:9–10). Это то, с чем столкнётся герой рассказа на другой планете.
Но сначала ему надлежало пережить холодный мрак могилы и предельно горделивое возмущение по поводу вековечного пребывания в мерзости смерти.
«Кто бы Ты ни был, но если Ты есть и если существует что-нибудь разумнее того, что теперь совершается, то дозволь ему быть и здесь. Если же Ты мстишь мне за неразумное самоубийство моё – безобразием и нелепостью дальнейшего бытия, то знай, что никогда и никакому мучению, какое бы ни постигло меня, не сравнится с тем презрением, которое я буду молча ощущать, хотя бы в продолжение миллионов лет мученичества!» Здесь чувствуется даже некая угроза Божественной Всеблагости.
Интересно почувствовать разницу между духовным состоянием образованного (окончил университет) человека, готового к самоубийству, от ощущения бессмысленности существования в атмосфере тьмы и холодной сырости осеннего Петербурга, мало отличающейся от пребывания в мокрой могиле, от вполне христианского самоощущения Макара Девушкина: «Холодно, голодно, а весело, да и только. Утром пройдёшься по Невскому, личико встретишь хорошенькое, и на целый день счастлив. Славное, славное было время, маточка! Хорошо жить на свете, Варинька! Особенно в Петербурге. Я со слезами на глазах вчера каялся перед Господом Богом, чтобы простил мне Господь все грехи мои в это грустное время: ропот, либеральные мысли, дебош и азарт…».
Сон «смешного человека» открывает ему новое солнце, в свете которого он вновь вспоминает обиженную им девочку. «Сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей…». Встреча с людьми, не повреждёнными грехом, описана посредством фантазий, когда-либо уже высказанных в истории человечества.
Здесь и элементы Платоновской мечты из «Пира»: «Ах, если бы возможно было создать государство из влюблённых!». И элементы гармонии человека с окружающей природой в Раю. И, возможно, что-то из описаний о жизни первой христианской Церкви в книге Деяний апостольских. Всё то, что уже потом, в более позднее христианское время создавало образы человеческого благоденствия. Картина, нарисованная Достоевским, конечно же, была навеяна размышлениями Н.Ф. Фёдорова, изложенными в его труде «Философия общего дела». Но существо идей Фёдорова писатель также обсуждал и с В.С. Соловьёвым, и его мысли о Всеединстве также не могли не оказать на него существенного влияния. Только в этом контексте, как кажется, и можно понимать следующий текст из рассказа:
«У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твёрдое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, ещё большее соприкосновение с Целым вселенной».
Знание детей целиком основано на их непосредственной вере, и в этом «избранные» по Евангельской притче должны быть похожи на них. Для Ф. М. Достоевского встреча детей со Христом в Евангелии имела чуть ли не центральное значение, «ибо таковых есть Царствие Небесное». И 12 мальчиков из романа «Братья Карамазовы», водимые любимым героем писателя Алёшей Карамазовым, неслучайно увлекаются верой в возможность встречи с Илюшечкой в воскресении.
«Карамазов! – крикнул Коля, - неужели и взаправду религия говорит, что все мы встанем из мёртвых и оживём, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?».
Как не вспомнить в этом контексте древнее пророчество израильского аристократа Исаии: «Ибо, когда увидят у себя детей своих, дело рук Моих, то они свято будут чтить имя Мое» (Ис.29,23).
Мир другой планеты, на которую переносится во сне «смешной человек», это мир людей детской непосредственности, детской веры и неиспорченного сознания. Герой рассказа заражает их своей грешностью, своей оторванностью от Истины, но и сам заражается их святостью. Найти девочку так жестоко отвергнутую в её страшный момент жизни, означает для него теперь найти истинный путь. В романе «Братья Карамазовы» в своей торжественной проповеди у камня Алёша, как представляется, неумышленно повторяет слова старца Зосимы: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома». И далее: «… может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит…». Для самого Алёши Карамазова спасающим его воспоминанием будет встреча со старцем Зосимой.
В этом отношении, для культуры современной России, где семья, школа и Церковь всё ещё не нашли пути настоящего творческого взаимодействия, остаются важными для осмысления слова великого русского писателя Ф.М. Достоевского:
«Школы – важное дело, конечно, но школам надобен дух и направление…»
(Дневник писателя, «Спасает ли пролитая кровь», с. 111).
Протоиерей Александр Ранне
Председатель Отдела по религиозному образованию и катехизации Новгородской епархии
