Тайное вскрытие мощей в новгородском Софийском соборе в 1919 году обернулось для духовенства судебным процессом. В 1920-м над епископом Алексием (будущим Патриархом) и священниками устроили показательный суд.
После событий 25 октября 1917 года новые власти рассматривали Церковь и духовенство как своих потенциальных идеологических противников. Поэтому с ними началась ожесточённая борьба. Конституция РСФСР 1918 года провозглашала, в том числе, свободу религиозной пропаганды. Но реально на практике это не допускалось. Государство вмешивалось в дела Церкви. Священнослужителей обвиняли в самовольном вскрытии мощей. В 1920 году в Новгороде состоялся судебный процесс над православными священнослужителями. Его ход широко освещался на страницах региональной прессы. Все подсудимые были приговорены к различным срокам заключения в концлагерях, но по амнистии сразу же выпущены на свободу.
В начале XX века на территории Новгородской губернии находилось немало православных святынь, древних храмов и монастырей. К ним регулярно шло большое количество паломников. Ситуация начинает меняться после начала Великой революции. Временное правительство провозгласило свободу совести. Постановление об этом было издано 14 июля 1917 г.1. Оно понимало под свободой совести лишь право выбора веры.
После событий 25 октября 1917 года новые власти рассматривали Церковь и духовенство как своих потенциальных идеологических противников. Поэтому с ними началась ожесточённая борьба. Уже в декабре 1917 г. комиссия в составе А. В. Луначарского, П. И. Стучки, П. А. Красикова, М. А. Рейснера и священника М. Горева-Галкина подготовила проект декрета об отделении церкви от государства2.
20 января 1918 г. он был принят Советом Народных Комиссаров под названием «Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах». Несколько позже в официальных изданиях он стал именоваться «Декретом об отделении церкви от государства и школы от церкви»3.
С одной стороны, большевики провозглашали принцип «свободы совести». В 13 статье Конституции РСФСР было написано: «В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести церковь отделяется от государства и школа от церкви, а свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами»4.
Это также означало, что Церковь в новых реалиях лишается всех и всяких государственных функций, в том числе ведения актов гражданского состояния. Её любые мероприятия теперь не могли проводиться в жизнь и поддерживаться государством.
Представители советской власти (особенно на местах) начали проводить агрессивную атеистическую пропаганду. Для них руководством к действию являлись слова Маркса о религии, которую он называл опиумом для народа, а Ленин – родом духовной сивухи5.
При этом, Конституция 1918 года, признавая за всеми гражданами свободу антирелигиозной пропаганды, допускала и свободу религиозной пропаганды. Многие большевики были уверены «в победе передовой идеологии над невежеством и заблуждением»6.
Но таким «либерализмом» отличались далеко не все из руководителей РКП(б). Так известный советский юрист П. И. Стучка, бывший во время разработки и принятия Конституции наркомом юстиции, критиковал статью 13 Основного Закона за допущение права религиозной пропаганды, полагая, что свободу совести можно обеспечить лишь антирелигиозной пропагандой7.
Вскрытие мощей рассматривалось советскими властями как важнейшее средство в процессе проведения агрессивной атеистической пропаганды. В условиях Новгородской губернии, с её преобладающим неграмотным сельским населением, это приобретало, по их мнению, особый смысл.
Древние храмы теперь рассматривались исключительно как памятники архитектуры. Новгородский Софийский собор был закрыт, а в нем стал располагаться антирелигиозный музей. Николай Порфиридов, один из создателей советской музейной системы в Новгородской губернии писал в своих воспоминаниях: «В многообразной массовой просветительской работе Губмузея без антирелигиозного звена было не обойтись. Его задачам был посвящен и ряд печатных изданий – несколько выпусков серии карманных путеводителей “Новгородские музеи и памятники”; “Мощи Софийского собора”; "Юрьев монастырь” и другие»8.
Но борьба с Церковью шла не только через пропаганду. Немалую роль стали играть и судебные репрессии. Так 1 ноября 1920 года в Новгородском губернском ревтрибунале началось открытое слушание дела о «контрреволюционных» действиях новгородского духовенства, во главе с епископом Алексием (Симанским) – будущим Патриархом Московским и всея Руси Алексием I. Всех их обвиняли в неправомерном освидетельствовании мощей в Софийском соборе в марте 1919 года. Рядом с ними в качестве свидетеля со стороны защиты находился митрополит Арсений.
В условиях, когда в России в 1917 году был, наконец, избран патриарх, священнослужители считали его высшим духовным авторитетом. Тем более в реалиях революционных событий, которые происходили тогда в стране. Поэтому на вопрос председателя трибунала сообщить всё, что известно митрополиту Арсению (Стадницкому) по этому делу последний показал: «Во время этого освидетельствования я в Новгороде не был. Я был тогда членом Святейшего Синода.
Когда распространились различные сведения об освидетельствовании мощей и что при этом были найдены неизвестные нам прежде предметы, то патриарх Тихон и вся высшая церковная иерархия этим обеспокоились и вспомнили о забытом праве осматривать мощи. С этой целью и были составлены правила об этом и разосланы преосвященными в виде известного письма. Я препоручил преосвященному сделать освидетельствование мощей, что он и исполнил. При освидетельствовании были найдены предметы: лишние пелены, иконки и крестики»9.
На вопросы председателя, кладут ли богомольцы какие-нибудь предметы в раку с мощами, были ли раньше подобные факты, как попала в раку туфля, и могут ли мощи быть открытыми, митрополит Арсений ответил: «Иногда богомольцы кладут в раку свои вещи. Производить же их извлечение не воспрещено, в своё время, в бытность в г. Пскове я сам производил это лично»10.
«Арсений обстоятельно ответил на все вопросы. Он признал, что были допущены со стороны служителей Церкви определенные упущения: «Что же касается найденной туфли в одной из рак, то она могла быть одета и на ступню. Мощи бывают открытыми в дни поклонения святым, и в это время молящиеся могли положить в раку туфлю или что–либо подобное, что монашествующие могли и не заметить.
И вообще, это не считается предосудительным. Но всё же, это с нашей стороны упущение. И патриарх, обративший на это внимание, сказал, что отвечать за подобные явления будет преосвященный»11.
После этого государственный обвинитель Левендаль задал митрополиту Арсению следующие вопросы: «не присутствовал ли он раньше на подобных освидетельствованиях, не принимал ли вату для округлённости форм и сам факт округления – разве это не есть обман?»12
Митрополит Арсений на первый вопрос ответил, что он лично не имеет желания осматривать предметы, заслуживающие поклонения. Относительно наличия ваты – только слышал об этом из разговора, а что касается округления форм мощей, то он, со своей стороны, считает это излишним приспособлением к чувству верующих и приказал бы это снять.
Далее он заявил: «Вообще мы чтим и кости, к которым, например, в Софийском соборе припадают верующие, и не видим здесь никакой фальсификации. Сам я округлений не делал. Да и патриархом обращено на это внимание, дабы вести борьбу с возможной фальсификацией. Нам были даны указания об изъятии вещей вроде ваты и прочих посторонних предметов»13.
Затем обвинитель Ульянский задал митрополиту Арсению вопрос: «обсуждал ли вообще Синод бывшие случаи вскрытия мощей советской властью, как, например, Тихона Задонского и других?»14
Митрополит Арсений ответил на это отрицательно. При этом он пояснил, что «их встревожило это, ибо, например, открытие мощей св. Тихона, которые подтверждают, что мощи сохранились до поразительности.
И вот высшее духовенство было взволновано – не произошла ли здесь подмена мощей. Но проверить хотя бы слух о мощах Тихона, мы не могли, так как не в состоянии были получить разрешение на выезд»15.
Обвинитель Ульянский спросил мнение митрополита Арсения относительно допустимости раздачи амулетов, вроде ваты и т. п., которые сейчас практикуются у мощей. Однако митрополит Арсений заявил, что «не считает эти вещи амулетами по христианской терминологии. Эти предметы при прикосновении к святым получают в глазах верующих святость»16.
В ходе судебного процесса разгорелся настоящий богословский спор. «Обвинитель Ульяновский указывал, что по Филарету под мощами разумеется нетленность, чего мы теперь не видим.
На это митрополит Арсений ответил, что церковь разумеет под мощами и остатки, которые не обратились в прах, т.е. когда кость не истлела. Но и в последнем случае церковь чтит не только кости, но и прах.
Обвинитель Левендаль поинтересовался, что разумел патриарх Тихон под освидетельствованием мощей?
Митополит Арсений ответил, что мощи должны иметь такой вид, чтобы не было повода к каким-либо нареканиям. Всё должно быть так, как есть. Ибо для верующих и церкви важны не только кости и прах, но и чудеса.
На вопрос защитника Орлова, может ли быть поклонение даже сгоревшему праху святителя? Арсений указал, что поклонение праху есть священная формула»17.
Этими словами митрополит Арсений закончил своё выступление в суде.
Читателям газеты «Звезда» внушалась мысль, что верующий человек по определению не может быть умным. В лучшем случае он недалёкий и наивный. Поэтому раздел статьи, посвященный допросу монахов, имел подзаголовок «Немного юмора»: «Опрос первого свидетеля иеромонаха Феоктиста разряжает напряжённую атмосферу зала трибунала. Выясняется, что этот монах уже судился в трибунале за сокрытие вещей за иконой в церкви, подлежащих сдаче по декрету. А затем подвергался к суду и за избиение, но дело прекратили за примирением сторон.
Монах Феоктист рассказывает уже известные подробности исследования мощей епископом Алексеем, причём, “косточки оказались все в порядке”.
Председатель задаёт свидетелю вопрос: “А как вы думали, что должно было быть там”?
Монах определённо отвечает: “Я думаю, что мощи не могут быть в теле! Ибо угодники при живности износили себя постом и молитвою и от них остались кожа да кости, и, конечно, не могло быть пуза”.
Присутствующие в трибунале разражаются смехом»18.
Со слов пожилого монаха видно, что никаких специальных действий, направленных на то, чтобы как-то кого-то обмануть не предпринималось.
«В дальнейшем монах показал, что вата была при исследовании, но она лежала сверху, и мощи не были проложены ею, причём, при осмотре её убрали, а затем немного положили её на случай просьб богомольцев. При этом на вопрос председателя Феоктист отвечает, что он 19 лет монашествует, но первый раз присутствовал при вскрытии мощей»19.
После этих слов обвинители заявили, что, так как остальные свидетели ничего нового дать не могут, то они от них отказываются, но трибунал постановил всё же продолжить их допрос.
Второй свидетель иеромонах Мефодий также заявил, что при освидетельствовании остов оказался цел, вата лежала сверху пелены, а вскрывал мощи епископ Алексей20.
Только после этого, «ввиду того, что эти два свидетеля дали однородные показания, трибунал постановил не допрашивать других имеющихся свидетелей: Макария, Софронова и Игнатия»21.
Совершенно другое отношение у суда к свидетелям – советским служащим. Раздел статьи назывался «Свидетель – коммунист». Это нужно было представить читателям как некое явление: «На очереди опрос свидетеля т. Зорина, члена РКП б). В зале происходит движение, и все утихают»22.
Но из его показаний следует, что никаких запретов на самостоятельное вскрытие мощей новгородское духовенство от советских органов не получало: «Защитник т. Орлов задаёт вопрос свидетелю, не отдавал ли он частного приказания, чтобы до вскрытия мощей духовенство к ним не прикасалось.
Товарищ Зорин говорит, что он с председателем юридического отдела советовался не раз, как поступить с мощами, ибо получались от многих сведения, что духовенство вскрывает мощи. Мы, учитывая религиозность новгородцев и близость тогда фронта советовались, как безболезненно вскрыть мощи и показать эту тайну, сокрытую духовенством народу. Но приказаний никаких мы не отдавали»23.
Защитник поинтересуется мнением Зорина, как он, как должностное лицо, полагает – имело ли духовенство право на предварительное вскрытие мощей. На что последний ответил, что «если бы духовенство и вскрыло мощи, то им самый факт неинтересен»24.
Из других вопросов свидетелю Зорину, которые задал адвокат, выяснилось, что «некоторое время было убеждение, что мощи подготовлены, ибо уликой был найденный башмак с машинным свежим шитьём»25.
Затем трибунал огласил циркулярное письмо о мощах Сергия митрополита Владимирского и письмо патриарха Тихона, а также по ходатайству обвинения и акт вскрытия мощей со всеми ремарками епископа Алексея.
После прочтения этого акта о вскрытии мощей, на вопрос обвинителя Ульянского, с какой целью были все эти поправки в акте, епископ Алексей ответил, что они не относились к самому делу.
На вопрос же защитника Орлова по тому же поводу епископ Алексей дал показание, что этот акт был для его церковного начальства, а не как юридический документ. В ходе вскрытия мощи были приведены в порядок, и этим Синод удовлетворился.
Следует отметить, что на этом процессе выступило два обвинителя и всего один защитник. И это при том, что суд находился явно не на стороне адвоката.
Обвинитель Левендаль постоянно подчеркивал, то, что происходит сейчас в Новгороде, имеет особое значение для всей молодой Советской республики: «…настоящий процесс представляет собой небывалую страницу в летописи православной церкви и общественной жизни России. Суду революционного трибунала преданы викарный епископ, управлявший во время приписываемого ему деяния самостоятельно целой епархией, сонм белого и чёрного духовенства, начиная с архимандритов и кончая простыми рядовыми монахами. За что же преданы они суду трибунала? За то ли, что, “обладая полнотою прав духовных”, как это усиленно подчёркивает епископ Алексей в своей теперь ставящейся в вину его речи, они, с благословления своего верховного вождя, митрополита Арсения, выступавшего здесь в трибунале по исключительному великодушию последнего, только в качестве свидетеля, осмелились потревожить покой усопших? И, ставя культ почтения умерших в непреложный догмат, они дерзновенно взяли на себя ничем не оправданную смелость раскрыть веками скрытые от взора непосвящённых гробницы?»26
26 Там же.
Обвинитель далее утверждал: «Конечно, не за то. Как ни кощунственен с точки зрения верующих подобный акт, как ни печальна, как ни жалка роль епископа, подобно старому чиновнику, убоявшемуся грядущей ревизии начальства прибегать к подчисткам. С нашей точки зрения самый акт освидетельствования глубоко безразличен. Им доверяли, они “обладают всею полнотою прав” и нам, блюсти за их нравственным обликом не пристало. Они сделали, что могли. Я скажу больше: они не могли не сделать того, что сделали»27.
Левенталь обратил внимание на установленный судебным следствием факт, что в церковной практике подобных исследований мощей, без наличия частых конкретных к тому поводов не производилось. Поэтому, по его словам, «главнейшим побуждением подсудимых к совершению преступления было именно предстоящее освидетельствование мощей властью гражданской»28.
Обвинитель даже обратился непосредственно к истории Церкви, сделал исторический обзор вопроса о мощах, о спорности из признания, что обсуждалось целым рядом церковных соборов.
Он сопоставил результаты осмотра мощей советской властью в ряде губерний республики. Особо отметил «все те обманные методы духовенства, к которым прибегало оно испокон века для одурачивания тёмных масс разными святостями»29.
Обвинитель провёл параллели между тайным освидетельствованием мощей духовенством и открытым публичным осмотром их гражданской властью. Подчеркнул, что советская власть имеет целью своего осмотра мощей раскрытие векового обмана, что она говорит всем колеблющимся: «Придите и увидите».
Им были приведены научно-медицинские данные о степени нетления вообще трупов. Указывалось, что ни святость жизни, ни подвижничество не служат причиной возможного их нетления. «Это нетление объясняется исключительно чисто физическими условиями почвы, атмосферы и прочее»30.
Одно из обвинений заключалось в том, что «Епископ Алексей и другие подсудимые не сделали мощей лучше, чем они были. Но они сделали их хуже, чем они были до освидетельствования духовенством. Мощи были костями, костями и остались, но тот вид, какой они имели до этого предварительного осмотра и в каком предлагались к поклонению верующим, был епископом Алексеем коренным образом изменён. Им была уничтожена грубая подделка»31.
Заканчивая свою речь, обвинитель поддержал обвинение в отношении всех подсудимых в полной мере обвинительного акта и обратился непосредственно к гражданам, присутствующим на заседании трибунала: «Настоящий процесс со всею полностью раскрыл перед вами язву религиозного обмана. Вы видели в историческом процессе развитие догмата почитания мощей, все те обманные примеры и подделки, к которым прибегало духовенство целыми веками, подменяя духовную религию христианства грубыми подделками и торгашеством»32.
Левенталь противопоставил раннее христианство и современное положение дел. Он даже процитировал Евангелие от Матфея: «И если бы Христос, изгнавший торгующих из храма, снова пришёл на землю, то здесь, в трибунале, он был бы первым обвинителем епископа Алексия и всех служителей той церкви, которая так далеко от него отпала. Он сказал бы им: “Идите от меня, творящие беззаконие, ибо я вас не знаю”»33.
Второй обвинитель Ульянский сразу же заявил об уникальности процесса в Новгороде: «Ведь на скамье подсудимых сидит епископ и ряд духовных лиц. И это является первым не только в советском государстве, но и первым, после средневековья, во всём мире»34. На самом деле, суды над священнослужителями тогда проходили по всей территории советской России.
«Что же сделали обвиняемые и за что мы будем их судить?» —спрашивал сам себя обыватель. «Если епископ Алексей и другие подсудимые виновны только в том, что по собственной инициативе стали осматривать мощи, то не их, а нас надо судить.
После декрета об отделении церкви от государства, какое нам дело от того, что они у себя делают? Да ровно никакого. Молитесь, как хотите, пока в ваших обрядах нет посягательства на государственную безопасность. Но оказывается, что в той форме отправления религиозного ритуала, в какой допустили подсудимые, и в особенности епископ Алексей, было посягательство на психику, больную волю верующего.
Был издан декрет от 23 января и, в дополнение к нему, циркуляр о досмотре мощей. По отношению к почитанию мощей советская власть сказала: это не моление, а прелюбодеяние моления. И поскольку в почитание мощей примешивается корысть, советская власть решила с этим покончить. И тогда со стороны духовенства происходит изменение принципа»35.
Ульянский попытался вступить в некий богословский спор: «Я ожидал от митрополита Арсения и епископа Алексея, что они не отступят от тех истин, которые жили давно. Мне митрополит Арсений ответил, что катехизис имел символическое значение, что всякое учение о церкви есть божественное откровение, дошедшее путём священного писания и священного предания. А предание учило, что мощи – нетленное тело. А теперь митрополит Арсений говорит, что катехизис есть случайное символическое учение»36.
При этом он допускал грубые исторические ошибки: «Ещё в 141037 году епископ Синезий говорил: “Странный народ: любит, чтобы его обманывали”38. А епископ Алексей говорит: надо посчитаться с душой крестьянина. Русский человек никогда не был способен к абстракции, ему нужен конкретный образ, и вот почему нужна мумификация того, чему он верит»39.
Далее обвинитель весьма вольно цитировал выдержки из статей Флоренского, Булгакова40, Троицкого и других авторов о почитании патриархов, святых и т.д. и о том значении, которое приобретают амулеты.
Я спросил, – продолжал обвинитель, – для чего в раки с мощами клалась вата? Епископ Алексей ответил, что народ ещё не ушёл от низменной культуры. Но ведь эта вата была тем же фетишем, какие существуют у идолопоклонников, и поэтому едва ли надо доказывать, что и Софийский собор, и Сковородский монастырь кощунствовали.
Нам скажут: какая же в этом была выгода? Хотя епископ Алексей и сказал, что он получал всего 3000 рублей в год, но да простит мне епископ Алексей, если я скажу, что ему было выгоднее окончить духовную академию и сделаться архиереем, чем, окончив университет, зарабатывать мало первое время41.
Далее обвинитель перешёл к рассказу о том, что сделала духовная власть после разоблачений советской власти. «Надо было вывернуться, и вот появляется послание патриарха Тихона»42.
Дополняя сообщения Левендаля о том, что было найдено во вскрытых мощах, Ульянский привел примеры из других губерний: «В мощах Макария в Радунском монастыре не нашли ничего, кроме паутины и мокриц. В Великом Устюге в мужском монастыре нашли раку с тремя отделениями: в первом – вата, во-втором – старое церковное облачение, в третьем – сундучок–ларец, а в нём уголь, гвозди и мелкий кирпич.
Как же после этого не говорить о кощунстве по отношению к церкви? После этого патриарх Тихон и приказывает удалить всё ненужное из мощей43.
Обвинитель отдельно остановился на заявлении епископа Алексия о том, что коллектива верующих во время вскрытия мощей не было, и поэтому вскрытие было проведено без их участия. Здесь он вновь апеллирует к раннему христианству.
«В вопросе о вскрытии мощей игнорируются интересы верующих.
В первые века христианства епископы не могли сделать шага без совета с верующими – они не были тем, чем является нынешний епископ – деспот.
Важный факт проверки мощей требовал присутствия верующих, но епископ Алексей поступил иначе: он даже выражает неудовольствие, как это заявил один из подсудимых, когда на вскрытие мощей случайно попали несколько прихожан. Да, с особым благоговением верующие подходят к ракам мощей, но не носители митр»44.
Обвинитель перечислил несколько примеров того, как одни и те же мощи открывались в разных местах. «Так, мощи Георгия Победоносца открывают в 30 разных местах, о нахождении у них именно главы Иоанна Крестителя спорили 8 разных монастырей. И когда епископ Алексей говорит, что мы, де, охраняли святость мощей, ему нельзя верить. В словах епископа Алексея: я не дерзал из любопытства осматривать мощи – заключается боязнь выдать истину. Несомненно, что митрополит и епископ знали судьбу мощей в раках. И говорят, что состояние мощей архиепископа Иоанна им неизвестно – в этом им нельзя верить»45.
Рассказав эпизод с преданием о пойманном архиепископом Иоанне бесе, о том, что писал Иллиодор о Флорищевой пустыни, обвинитель заявил, что «чем больше было обмана людей, тем больше было доходности»46.
Одно из основных заявлений обвинителя заключалось в том, что Советская власть обязана бороться с обманом, особенно тогда, когда жертвами являются простые трудящиеся.
Приговор был следующим: «Трибунал признал, что судебное следствие с достаточной ясностью, что освидетельствование мощей епископом Алексеем и другими преданными вместе с ним суду трибунала лицами было предпринято с целью подготовки их к освидетельствованию советской властью; что при освидетельствовании мощей ими были удалены из рак предметы фальсификации нетления; что удалением этих предметов фальсификации они пытались скрыть от трудящихся масс тот грубый обман, который царил веками»47.
Трибунал приговорил епископа Алексия, архимандрита Никодима, игумена Гавриила, архимандрита Анастасия, игумена Митрофана, протоиерея Стягова и иеродьякона Иоаникия к заключению в концентрационный лагерь сроком: епископа Алексея на 5 лет, архимандрита Никодима, архимандрита Анастасия и протоиерея Стягова – на 3 года каждого; игумена Гавриила, игумена Митрофана и иеродьякона Иоаникия – на 2 года каждого.
«Принимая же во внимание, что советская власть не намерена бороться с вековым обманом и суеверием путём насилия, что она и в данное время достаточно сильна для того, чтобы рассеять этот обман и суеверие путём просвещения,
Трибунал постановил: на основании амнистии от 1 мая 1920 года, данной ВЦИК в День праздника трудящихся всего мира, от наказания всех осуждённых по этому делу освободить»48.
Всего через два года, в октябре 1922, будущий Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский) будет вновь арестован по обвинению в «контрреволюционной деятельности». На этот раз его осудили и сослали на три года в город Каркаралинск (Казахстан).
Священник Евгений Зайцев, заведующий кафедрой теологии,
(Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого, Великий Новгород, Россия).
Научная электронная библиотека
Источники:
Звезда. 1920. № 249.
СУ Временного Правительства.
Литература
Порфиридов Н. Г. Новгород. 1917 – 1941. Воспоминания. Л., 1987.
Синезий Киренский. Полное собрание творений. Т. 2. Письма. С-Пб., 2014.
Стучка П. И. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964.
Чистяков О. И. Конституция РСФСР 1918 года. М., 2003.
1 СУ Временного правительства. № 188. Ст. 1099.
2 Чистяков О. И. Конституция РСФСР 1918 года. М., 2003. С. 50.
3 Там же, С. 51.
4 Там же, С. 202.
5 Там же, С. 52.
6 Там же.
7 Стучка П. И. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964. С. 254.
8 Порфиридов Н. Г. Новгород. 1917 – 1941. Воспоминания. Л., 1987. С. 80.
9 Звезда. 1920. № 249.
10 Там же.
11 Там же.
12 Там же.
13 Там же.
14 Там же.
15 Там же.
16 Там же.
17 Там же.
18 Там же.
19 Там же.
20 Там же.
21 Там же.
22 Там же.
23 Там же.
24 Там же.
25 Там же.
26 Там же.
27 Там же.
28 Там же.
29 Там же.
30 Там же.
31 Там же.
32 Там же.
33 Там же.
34 Там же.
35 Там же.
36 Там же.
37 Ошибка – этот христианский богослов жил в IV –V вв.
38 Для атеистической пропаганды того времени характерна фальсификация цитат. Они или даются неточно, или обрываются. В своём письме Синезий на самом деле писал: «Больному глазу полезна тьма, а вымысел полезен народу; истина причиняет вред тому, у кого недостаточно сил, чтобы простереть взгляд к лучистой ясности Истинно Сущих». (Синезий Киренский. Полное собрание творений. Т. 2. Письма. С-Пб., 2014. С. 48).
39 «Звезда», 1920 г. № 249.
40 Его Ульянский назвал «Бумаков».
41 «Звезда», 1920 г. № 249.
42 Там же.
43 Там же.
44 Там же.
45 Там же.
46 Там же.
47 «Звезда», 1920 г. № 249.
